Композитор окружен чужой музыкой на протяжении всей своей жизни. С детства он слышит множество наиболее популярных произведений, которые любят окружающие его люди, слух его впитывает и поневоле фиксирует все наиболее банальное, наиболее употребительное, и вырваться из этой рутины музыкальных тривиальностей дано далеко не каждому. «В момент становления композиторского слуха он раздваивается в развитии; его внимание привлечено путем наименьшего сопротивления,?— пишет Б. Асафьев в работе «Слух Глинки». «Это танцевальные и песенные формы гомофонной музыки с приготовленными басами (по формуле полного каданса, но в расширенном виде). Легкость, гибкость, с какой ходы басов Т-Д-Т подставляются под соответствующие мелодии, увлекают слух. На этом «удобстве» обычно и застревают действительные дилетанты, способные молодые люди и не редкость — с абсолютным слухом, пленяющие в гостиных изобилием и непринужденностью импровизаций. Так на всю жизнь, ибо слух их, стабилизируясь на нескольких найденных ощупью приемах, на них и останавливается».

Характерно наблюдение Б.?В. Асафьева о том, что банальные приемы находятся, как правило «ощупью», то есть не слуховым путем, слух здесь находятся в рабской зависимости от пальцев и своего «голоса» не имеет. Как бы в подтверждение этой идеи В. Сабанеев вспоминает, что Скрябин не был импровизатором в общепринятом смысле и фантазировать за фортепиано не любил, а если уж делал это, то слишком банально и совсем не в своем стиле.

Композиция как активная и самостоятельная работа слуха протекает вне связи с механическими движениями рук, и здесь нас не должны обманывать привычка некоторых композиторов работать за фортепиано. Если у обычного дилетанта руки идут впереди слуха, то композитор за инструментом лишь фиксирует и проверяет свои слуховые фантазии. «… я не могу не благодарить судьбу, которая поставила меня перед необходимостью творить свободно и в тишине и избавила меня от тирании привычных движений пальцев по клавиатуре, столь опасных для мысли, и от обольщения звучностью вульгарных вещей, всегда способной подействовать на композитора» (Г. Берлиоз).

Известно, что «графоманы-композиторы» отличаются невероятной банальностью (такие графоманы» часто работают в легких жанрах), и сочинения их напоминают попурри из популярных мелодий, причем, та доля индивидуальности, которая и сделала эти мелодии популярными, в графоманских опусах исчезает, уступая место набору музыкальных штампов в их наиболее обнаженном виде. И это естественно: обыкновенный человек склонен запоминать и повторять то, что ему нравится, Композитор же воспринимает окружающую музыку не как объект для повторения, а как материал для творчества. «Когда мне показывают сочинения, чтобы я подверг их критике, я могу сказать одно: я написал бы их совсем по-другому. Что бы ни возбуждало мой интерес, что бы я ни любил, я хотел бы все переделать на свой лад (может быть, я описываю редкую форму клептомании)?» (И. Стравинский).

Стремление к новизне звучаний — природное свойство Композитора. Иногда даже ему трудно понять консерватизм публики, которая хочет слышать только знакомую и хорошо известную музыку. Так, Онеггер возмущается тем, что каждый вечер в концертных залах неизменно звучат произведения Шопена, которые рассматриваются новомодными пианистами как своеобразные «тренажеры», и ничего другого публика слышать не хочет, в то время как в области театра или литературы та же самая публика постоянно гоняется за новинками.

Удивление Онеггера вполне понятно: Композитор пытается мерить простых смертных своей меркой, а ему, Композитору, все время хочется слышать нечто новое. «Я иногда только пробую на фортепиано новые звучания — мне это интересно, прежде всего потому, что они новые, и я их никогда прежде не слыхал. А потом я иногда чисто ментально… составляю гармонии, путем расширения прежних и включения в них новых звуков» (А.?Н. Скрябин).

Может быть, причина этой чрезвычайной слуховой активности Композитора и жажды новых впечатлений состоит в том, что слушание музыки подсознательно ощущается им как средство, как материал дня собственного творческого самовыражения, в то время как для нас слушание музыки психологически вполне самоценно, и оно не является «промежуточным этапом» или средством для чего-то другого.