У музы возраста нет. У женщин-композиторов — тем более, хотя и случается им перешагнуть юбилеи не только «золотые», но даже «платиновые» или «бриллиантовые». Обычно к дате столь значительной художники масштаба Галины Уствольской имеют широкую известность и видное положение в консерватории, почетные звания, десятки афиш, напоминающих об авторских концертах; их творчеству посвящены диссертации и монографии. Этих примет благополучия в жизни Уствольской нет. Есть музыка, которой невозможно подражать, которую трудно осмыслить, но магнетической силе ее нельзя не поддаться. Есть поклонение немногих знатоков, премьеры и диски за рубежом, есть имидж самой загадочной фигуры среди композиторов Петербурга.

Во все времена — а жизнь Галины Уствольской протекала на фоне быстро сменяющих друг друга музыкальных направлений — за нею всегда сохранялся «титул» самого неконъюнктурного российского композитора. Должно быть, поэтому иных, официальных, титулов не было… В годы борьбы с «формализмом» она осмеливалась писать сочинения, далекие по языку от музыки демократичной и мелодической. Позже самобытный стиль Уствольской устоял под натиском «фольклорной» и «ориентальной» волн. В период всеобщего увлечения конструктивизмом, почитающим всякую эмоцию в искусстве за моветон, музыка Уствольской оставалась предельно искренней и экспрессивной. Конъюнктурный по своей природе авангард в ее творчестве предстает иным — наполненным духовно, лишенным нарочитой изобретательности.

«Жизнь Уствольской влачится в забвении, хотя она создала подлинные шедевры»,?— заметил один из написавших о ней. «Не могу назвать другого примера, где бы между уровнем художественных достоинств музыки и уровнем ее популярности возникал бы такой огромный перепад»,?— добавлял иной. Популярность! Применимо ли вообще это слово к предельно элитарной, замкнутой «вещи в себе» — музыке Уствольской? Возможно ли путем словесных толкований приблизить это искусство, всегда оставляющее ощущение тайны, к всеядному уху непосвященных?

«Я прошу всех, кому дорого мое творчество, не делать его теоретического анализа»

Эта фраза обезоруживает и утешает одновременно: действительно, анализ музыки Уствольской на нотно-структурном уровне совершенно не объясняет ни ярко выраженной индивидуальности, единичности ее стиля, ни механизма огромного силового воздействия сочинений на слушателя. Современный теоретический аппарат «зашкаливает» от соприкосновения с музыкой, по отношению к которой теряют смысл основные понятия — мелодия, лад, метр; в ней нет ни размера, ни тактов. Симфония может длиться всего шесть минут. Что же касается камерного жанра, то любое из сочинений Уствольской, независимо от состава исполнителей, даже сольную миниатюру, нельзя считать камерной музыкой по содержанию: соната, дуэт или трио масштабностью высказывания не отличаются от симфонии. Лирика? Эпос? Драма? Жанровые определения не применимы к искусству, лишенному каких-либо примет музыкального быта; это предельное погружение в себя, очищенная от всего внешнего жизнь духа…

Припоминаю, как однажды в консерваторском классе прослушивала Вторую симфонию Уствольской — произведение, подавляющее ощущением бездонного одиночества и страха. Слепой и бессильный разум, ранимая человеческая душа,?— затерявшаяся в мире неживом, холодном и вечном. Симфонический оркестр и голос, рвущийся в тоскующем крике, всхлипе, стоне… В класс вошли двое музыкантов, прислушались… «Господи, что это такое?». «Симфония». «???»… Полно, музыка ли это? Иль звуковой гипноз, грань между реальностью и сном, музыка подсознания? Порой она кажется пределом, крайней точкой развития авангарда, за которой искусство уже смыкается с неискусством. Впрочем, талантливая, истинная музыка — это всегда выход к неизвестному, непознанному. Удивительно ли, что после исполнения сочинений Уствольской аплодисменты кажутся не вполне уместными? Как после исповеди.