Беседуют: Инна Астахова и Сергей Кондрашёв.

Инна Астахова: Сергей, как Вы считаете, достаточно ли получить музыкальное образование, в частности, дирижерское, чтобы выйти к симфоническому оркестру и встать за пульт? Возможно ли дирижировать, не имея этого образования?
Сергей Кондрашёв: Я как раз совсем недавно размышлял на эту тему, и может быть я сейчас скажу слишком высокопарно, но я считаю, что дирижерами даже не становятся. Это штучная профессия, можно сказать, «эксклюзивная», которой научить практически нельзя. Кажется, что можно научить «красивым рукам». Человек может стать интеллектуальным и эрудированным, но при этом он может не являться дирижером. То есть им НЕ БЫТЬ.

— Как Вы видите свои задачи и каковы Ваши творческие приоритеты?
С.К.: Я вижу свою задачу в том, чтобы сохранить русскую исполнительскую традицию, заложенную в начале ХХ века и культивируемую на всем его протяжении великими дирижерами, такими как Рахманинов, Сук, Самосуд, Голованов, Светланов, Рождественский, Эрмлер.
Мне бы хотелось, чтобы оркестр продолжал звучать именно как русский оркестр. Эта колористика известна во всем мире. Я имею ввиду полнокровно звучащие струнные, филигранное дерево и мощную медь. Многие наши оркестры сегодня «оснащены» великолепными кадрами и прекрасным инструментарием. Все это в совокупности и при умелом руководстве может давать грандиозные результаты.

— Вы помните свой первый выход к дирижерскому пульту?
С.К.: Что касается первого выхода за пульт — это действительно волнительно и страшно. Если ты брал уроки по мануальной технике дирижирования, то есть, проще говоря, уроки по «маханию руками» — это еще не есть дирижирование. Для себя я сделал вывод, что дирижером надо РОДИТЬСЯ. Это сначала. А потом как слоеный пирог — накладывается и образование, и та самая мануальная техника, и те самые несколько уроков, получив которые, инструменталисты встают за пульт и именуют себя дирижерами.

— То есть, Вы уже с детства знали, что станете дирижером?
С.К.: Нет, нет. Я это понял достаточно поздно, но не настолько, чтобы не начать этим заниматься — в юношеском возрасте, будучи студентом музыкального училища.
Я вообще поздно начал заниматься музыкой на фортепиано — в 8–9 лет, и учился в обычной музыкальной школе, довольно успешно. Меня никто специально не готовил к музыкальной карьере, и никто не знал, стану ли я профессионалом. Мои родители заметили хорошие музыкальные способности. Сами они не музыканты. Правда, к тому времени, я уже несколько отстал от своих сверстников в пианистическом отношении. Я всегда чисто пел, и любил петь, много слушал оперных записей на пластинках и пел вместе с ними. «Пиковую даму» я просто знал наизусть. И так я стал студентом дирижерско-хорового отделения училища, но при этом продолжал фортепианное музицирование, и с удовольствием играл концерты Рахманинова и Чайковского. Мой педагог по дирижированию даже обижался, что я занимаюсь «не тем», что мои интересы сместились в другую область…

Сергей Кондрашёв: У Вас, Инна, в молодости было такое?
И.А.: Да, учась в училище на теоретическом отделении, куда мне посоветовали поступить из-за абсолютного слуха, я тоже постоянно играла на фортепиано, правда моё увлечение было в эстрадной и джазовой области. Пробовала играть и слушать все подряд — и рок, и металл и электронный авангард. И к счастью, насытившись этим, поняла, что это не для меня, не женское это дело — так «реветь»:-)). Но это было гораздо позже. О том, что я стану заниматься академической музыкой, да и еще сочинять симфонии — и мысли быть не могло. Я не сочиняла музыку с детства, со мной никто не занимался композицией. Когда реализуешься как исполнитель — потребности сочинять особенно нет. Единственное, что мне нравилось — это анализ музыкальной формы. А первые сочинения появились в 20-летнем возрасте. Они, скорее выросли из импровизаций, которые захотелось записать, проанализировать, потом подредактировать, потом понять, что это за музыка получилась, как ее назвать… Ну, и возникло желание творческого роста… Вот до сих пор и расту, иногда сквозь асфальт…

С.К.: Училище — чудесное время. Именно тогда я постепенно стал понимать, что такое дирижирование, хор, что такое музыка вообще, что это за огромный мир, и понемногу осознавать какой-то свой путь в нем. Только на старших курсах училища, уже в 16–17 лет, я почувствовал тяготение к дирижерской профессии, когда я стал ходить на концерты и внимательно наблюдать за великими маэстро: Светлановым, Рождественским, Эрмлером — моим будущим педагогом. Хотя имя Марка Фридриховича Эрмлера я знал уже с детства, когда пел вместе с солистами оперы, слушая его записи на пластинках. И даже не мог себе представить, что через каких-то 15 лет я буду студентом этого прославленного дирижера.
Вот так, шаг за шагом, день за днем и приходило осознание того, кем я хочу стать.

Инна Астахова: То есть, собственно момент осознания наступил в стенах училища?
С.К.: Скорее, даже ближе к консерватории. Я же сначала учился на хоровом факультете. То есть, к тому моменту я уже попробовал дирижировать хором, и понял, что мне это нравится. Сначала только нравилось, я не заболел этим страстно и безумно. Я еще по-настоящему не понял, какой это «кайф».

— В чем этот кайф?
С.К.: В том, что ты ввергаешь людей — в первую очередь свой инструмент — оркестр, или хор, в экстатическое состояние, и им ты еще и можешь управлять, контролировать его, ты купаешься в этом пространстве, и музыкальная ткань заполняет каждую твою клеточку, всего тебя, а вместе с тобой и всех вокруг. И ты паришь в этом, и пожалуй, над этим властвуешь….
И самое главное — чтобы ты являлся для музыкантов оркестра не тираном-властителем, а предводителем-соратником, с которым они готовы на любую авантюру.

— В чем именно он должен убедить оркестранта?
С.К.: В том, что он, музыкант ХОЧЕТ во всем этом участвовать вместе с тобой.

— То есть, завоевать авторитет?
С.К.: Авторитет — само собой, я даже это опустил. С авторитета все начинается, это естественно. Опытный артист оркестра, при первом же взгляде на дирижера, идущего к пульту, видит каков он. А далее — нужно постараться каким-то умением заставить музыканта к себе присоединиться. И так, чтобы тот трепет и ту внутреннюю дрожь, которую испытывает сам дирижер, испытал каждый, кто творит вместе с ним. Ну и, конечно, потом и слушатели тоже.