Для музыковеда музыки не существует. Там, где начинается музыкознание, там кончается музыка. Удивимся, призадумаемся, согласимся с тезисом, однако сделаем наоборот.

Чем внутренне свободней человек, чем больше в нём личностного волеизъявления, тем меньше в нём ограниченности, косности и невежества. Даже в пресловутую советскую эпоху. Не будем удивляться и соглашаться, но подумаем и об этом.

Образ предмет или явление, созданные средствами музыки, становятся противоположны сами себе, так как их форма и содержание, подчинённые музыкальному языку, не имеют ничего общего с образом, предметом или явлением, взятыми в виде «отправного пункта». И снова, удивившись, согласимся, однако и от метафизики не откажемся.

Если музыка — не бессмертие, то не насмешка ли она над автором, тратящим на её создание столько эмоций, идей, времени и здоровья? Примем как данность, утешившись, впрочем, тем, что музыка — абстракция, а абстракция, по своей сути — абсолютная возможность.

Музыковедческая ловкость изучения современной партитуры заключается в том, чтобы не впасть в ложное очарование интерпретации бытия, но сконцентрироваться на интерпретации (и трансформации) бытия самого музыкального текста. Да так сконцентрироваться, чтобы музыкальные знаки не имели никакого выхода к сущностям, явлениям, а также были отделены от вещей и феноменов. Не отрицая важности проблемы: «бытие или структура», не будем исключать и гегелевскую «идею содержательности явлений».

Композитор — одна из редчайших на земле профессий, всё ещё не до конца включённых в общественный тип существования и работы, всё ещё не основанных на общности коллективных интересов, всё ещё не подвластных решению общих задач и целей, и значит, это та самая профессия, которая только и может напомнить человеку о его исключительности, незаменимости и уникальности.

Анализ современных музыкальных текстов — не музыковедческий рассказ о коллизиях, но коллизии самого музыковедческого рассказа. Не забывая о «коллизиях рассказа», не станем избегать и чего-то более традиционного и знакомого — гуманитарного, к примеру, контекста.

Перефразировав М. Хайдеггера, получим, наконец, искомое: музыка, в конце концов — дело, и не важно покрывает оно расходов или нет.

Всё дальнейшее, правда, к сказанному выше отношение имеет весьма опосредованное. Всё дальнейшее можно читать даже так, будто сказанного выше и не было.

Виктор Екимовский — один из лидеров новой русской музыки, председатель «элитного подразделения» московских композиторов: Ассоциации Современной Музыки-2, из тех непримиримых авторов, которые своим творчеством бросают вызов, как рутинности и вторичности, так и конъюнктурности фестивальных и социальных заказов. В.Е. в российском музыкальном мире — фигура, безусловно, харизматическая, для которой, однако, творческая безупречность в собственных глазах актуальнее безупречности в глазах окружающих. В.Е. — чаще ведущий, реже ведомый, прекрасно, правда, осознающий, что ни его собственная рационально-выверенная авторская логика, ни его широкая музыкальная культура, ни даже его бескомпромиссное композиторское бытие не могут состязаться с абсурдностью современной музыкальной ситуации. (Композиторская логика не справляется с композиторским бытием, а композиторское бытие сметается теперешним музыкальным абсурдом? Что ж, можно и так.) В.Е., как-то беседуя о философии, высказался в том смысле, что если Фихте, Кант, Гегель — потрясающее владение философским материалом, знанием, манипулирование философскими методами, системами и принципами, замечательная строгость мысли и исторического знания, то Шопенгауэр, Кьеркегор и Ницше — подлинный взрыв заакадемизированной философичности. И если условно поделить композиторов Ассоциации-2 на первых и вторых, то место В.Е. выйдет, скорее, в числе тех, кто не приемлет академизма и дидактики.